To the German Tongue

(Osip Mandelstam, 1932)

Leading myself to perishing, to contradiction,
Like addled moths fly to a midnight flame,
I want to leave behind our native language,
For all the termless debts I have incurred.

Among us there is praise, but we don’t flatter,
There’s point-blank friendship; we’re no Pharisees.
So let us, then, learn gravity and honor
From Western lands, our foreign family.

O poetry, these storms do so befit you!
I can recall a German I once knew:
An officer, his pommel wreathed with roses,
And Ceres always clinging to his lips.

Back then the Frankfurt friars were still yawning,
No word of Goethe had yet reached the land,
Hymns were composed, rich horses, dressed and ridden,
Pranced in one spot like letters in a word..

So tell me, friends, in which of these Valhallas
Did we once sit together, cracking nuts?
What freedom had we then at our disposal?
What milestones did you place upon my path?

And then we’d dash from fresh calendar pages,
All new and gleaming in their spotlessness,
Downstairs into our graves—like that, without fear,
Like to the cellar for a mug of wine.

The foreign tongue will serve me as a wrapper,
And long before I’d dared to be born,
I was a letter on a page, a cursive grapevine,
I was a book appearing in your dreams.

While I still slept, without shape or likeness,
I was by friendship roused like a shot.
O divine Nachtigal, let me be as Pylades,
Or tear out my tongue: I have no need of it.

O Nachtigal, they still try to recruit me
For plagues undreamt-of, seven years’ wars.
Our sound has narrowed, words rebel in uproar. 
But you yet live, and with you I'm serene.
К немецкой речи

Себя губя, себе противореча,
Как моль летит на огонек полночный,
Мне хочется уйти из нашей речи
За все, чем я обязан ей бессрочно.

Есть между нами похвала без лести,
И дружба есть в упор, без фарисейства,
Поучимся ж серьезности и чести
На западе, у чуждого семейства.

Поэзия, тебе полезны грозы!
Я вспоминаю немца-офицера:
И за эфес его цеплялись розы,
И на губах его была Церера.

Еще во Франкфурте отцы зевали,
Еще о Гете не было известий,
Слагались гимны, кони гарцевали
И, словно буквы, прыгали на месте.

Скажите мне, друзья, в какой Валгалле
Мы вместе с вами щелкали орехи,
Какой свободой вы располагали,
Какие вы поставили мне вехи?

И прямо со страницы альманаха,
От новизны его первостатейной,
Сбегали в гроб - ступеньками, без страха,
Как в погребок за кружкой мозельвейна.

Чужая речь мне будет оболочкой,
И много прежде, чем я смел родиться,
Я буквой был, был виноградной строчкой,
Я книгой был, которая вам снится.

Когда я спал без облика и склада,
Я дружбой был, как выстрелом, разбужен.
Бог Нахтигаль, дай мне судьбу Пилада
Иль вырви мне язык - он мне не нужен.

Бог Нахтигаль, меня еще вербуют
Для новых чум, для семилетних боен.
Звук сузился. Слова шипят, бунтуют, 
Но ты живешь, и я с тобой спокоен.