(Osip Mandelstam, 1917)

I did not seek, in times when all was blooming,
Your lips, Cassandra—Cassandra, your foresighted eyes.
But now, in December, of vigils triumphant,
Remembrances stretch us on the rack.

And in the year nineteen-seventeen, December,
We loved and we were left with nothing,
One was robbed by the will of the people
And another plundered himself.

Someday, in this capital, wild and rabid,
On the banks of the Neva, at a Scythian feast
Surrounded by dancers, noisy, repulsive
They’ll tear the veil from your beautiful face.

But if this life, in fact, is necessary nonsense
And the ship pine, a row of houses straight and tall
I fell in love with you, you armless victory
You winter, plague-stricken and sick.

Amidst the armored cars upon the square
I see a man—he’s brandishing
A blazing firebrand to drive the wolves away:
Equality and liberty and law.

Oh, sickly and quiet Cassandra
I cannot take it anymore—for what
Did Alexander’s sun shine out,
Shine out to everyone, a century ago?

КАССАНДРЕ

Я не искал в цветущие мгновенья
Твоих, Кассандра, губ, твоих, Кассандра, глаз,
Но в декабре торжественного бденья
Воспоминанья мучат нас.

И в декабре семнадцатого года
Всё потеряли мы, любя;
Один ограблен волею народа,
Другой ограбил сам себя...

Когда-нибудь в столице шалой
На скифском празднике, на берегу Невы
При звуках омерзительного бала
Сорвут платок с прекрасной головы.

Но, если эта жизнь — необходимость бреда
И корабельный лес — высокие дома,—
Я полюбил тебя, безрукая победа
И зачумленная зима.

На площади с броневиками
Я вижу человека — он
Волков горящими пугает головнями:
Свобода, равенство, закон.

Больная, тихая Кассандра,
Я больше не могу — зачем
Сияло солнце Александра,
Сто лет тому назад сияло всем?