Authors‎ > ‎Greg Afinogenov‎ > ‎


(Anna Akhmatova, 1957)

Instead of a preface

During the terrible years of the purges, I spent seventeen months standing in line outside Leningrad prisons. One time someone “identified” me. Then a woman who was in line behind me and who, of course, had never heard my name before, awoke from the trance that is so typical of us all and, whispering like everyone else there, said into my ear:
“Can you describe this?”
And I said,
“I can.”
And then something like a smile slid over what had once been her face.


Before this woe, the mountains give way,
The mighty river pauses in its tracks.
But firm and solid are the prison locks
And behind them, the warrens of the camps,
And the anguish of death.
For somebody, the breeze blows cool and sweet,
For somebody, the sunset basks and lounges--
We do not know. We're everywhere the same.
All that we hear is the keyring's hateful clang,
And the heavy footsteps of the troops.
We would get up, as for an early prayer,
We'd walk upon a capital gone feral,
And meet there, more breathless than the dead.
The sun is lower, Neva more wreathed in fog,
And hope still sings out somewhere far away.
The sentence... And the tears'll flow,
Already she is separate from them all.
As if painfully tearing the life from her heart,
As if throwing her rudely on the ground,
But she walks...Tottering...Alone...
What has happened to the unwilling companions
Of the two years that I spent in hell?
What do they see in the Siberian blizzard,
What beckons to them in the deceiving moon?
I send them this, my greeting and goodbye.


This happened at a time when only corpses
Could smile, for serenity glad.
Leningrad, like a useless appendage,
Hung beside its towering jails.
When, already maddened by torment,
The regiments of prisoners marched,
When the train-whistles gaily sang out
Parting's brief and unadorned song,
The starscape of death rose above us,
And in pain, the blameless land writhed,
Beneath the blood-spattered soles of the jackboots,
And the Black Marias' gore-covered wheels.


You were led away before sunrise,
And I followed you, like a corpse,
In the dark room the children were crying,
And the candle on the shrine flickered low.
On your lips, the chill of an icon,
Death-sweat on your brow...Don't forget!
I will howl, like the wives of the Streltsy,
Inconsolable beneath the Kremlin walls.



The quiet river flows without a roar.
The yellow moon walks in my door.

Wearing a jaunty cap, it sees
A shadow crouching at its knees.

This woman’s sick, she wails and moans.
This woman’s been left all alone.

Husband in his tomb, son under lock and key.
Won’t you please say a prayer for me?



No, it’s not me, it’s someone else who suffers.
I couldn’t have borne it. And may all that has happened
Lie forever under black canvas,
By the flashlights be taken away…



I would show you, you mocking girl,
So well-loved by all of your friends,
Your hometown’s merriest sinner,
What your life would have to become—
Three-hundredth in line, with a package,
How you’ll stand by the prison walls,
How, shedding your boiling tears,
You’ll burn through the New Year’s ice.
There the prison poplar is swaying,
Not a sound in that place—oh, but how
Many innocent lives meet their end…



For seventeen months I’ve been screaming,
Calling for you to come home.
At the executioner’s feet I have groveled,
You son, you horror of mine.
Everything’s been tangled up for good,
And I can no longer tell
Who the men are, and who are the beasts.
And how long till your execution.
And there are only dusty flowers,
And the ringing of censers, and a trail
That leads to noplace.
And an enormous star
Looks me right in the eyes
And threatens a speedy death.



Lightly the weeks fly by,
What happened, I don’t understand.
How the white nights would gaze
Through your prison windows,
And how they now gaze again
With a hawk's torrid, curious eyes,
And speak of your high-raised cross
And of death.



And the stone word dropped
Upon my still-living breast,
It's all right—I was ready,
I will find a way to get through.

I have a lot of things to do today:
I must murder my memory, all of it,
I must make my soul petrified,
I must learn how to live once again.

And if not... The summer's humid rustle,
Like a festival outside my windows.
For so long I have anticipated
This empty house and this sunny day.



You will come anyway—why shouldn't it be now?
I'm waiting for you—it's difficult for me.
I've put the light out and unlocked the door
For you, so wondrous and so simple.
You can come to me in any guise,
Burst in with a poisoned bombshell,
Or sneak up like a bandit, with a blackjack
Or poison me with your typhoid stench,
Or with a fairytale that you made up
So achingly familiar to us all,
So that I'll see the tip of a blue cap,
And the horrorstruck face of the super.
I do not care anymore.
The Yenisei's in fog,
The North Star shines out in the sky,
And the blue gleam of my beloved's eyes
Goes cloudy with the last, the final terror.



Already madness, with its wing,
Has covered up half my soul,
It gives me fire-wine to drink
And lures me to the darkness of the vale.

And I have understood that I
Must let it take its victory,
As I lean in and listen close
To my delirium, already someone else's.

And it will never let me bring
Anything with me when I go
(No matter how I pray, cajole,
And irritate it with my pleas)

Not the terrible eyes of my son—
The petrified suffering in them—
Not the day when the storm first struck,
Not the hour of our prison meeting,

Not the cool of the hands I so loved,
Not the anxious shadows of lindens,
Not the light and soft sound far away—
The words of my last consolations.



Do not weep for me, Mother,
when thou seest me in the tomb.

A choir of angels glorified the hour,
And the heavens melted in the flame,
He told His father: “Why hast Thou me forsaken?”
And His mother: “Do not weep for me...”


Magdalene wailed and beat her breast,
His favorite disciple turned to stone,
But where His Mother stood without speaking,
No one even dared to look.



I discovered how faces fall down,
How fear gazes out of eyelids,
How suffering carves out rough
Pages of cuneiform on cheeks,
How raven-black and ashen hair
Turns into silver in a flash,
How smiles wilt on servile lips
And terror trembles in dry chuckles,
I do not pray just for myself alone,
But for all those who stood there with me,
In freezing cold and in the July heat,
Under the red and blinded wall.


Again commemoration's hour comes.
I see, I hear you, I feel you:

Her whom they barely brought to the window,
Her who cannot tread the ground where she was born,

And her who, shaking her beautiful head,
Said: “I come here, as if it were my home.”

I wanted to call each of them by name,
But they took away my list, and there's no one to ask.

For them I wove a shroud, broad and white,
With meager words I overheard from them.

Them I remember always, everywhere,
And in my new woe, I will not forget.

And if they stifle my tortured mouth,
With which a nation of a hundred million screams,

May they remember me likewise
On the eve of my memorial day.

And if somewhere in this country
They'll think to make a monument for me,

I will give my agreement freely,
On the condition that they

Won't put it by the sea, at my birthplace:
I've ruptured my ties with the sea,

Nor by the stump in the garden,
Where an inconsolable shade looks for me,

But here, where I stood for three hundred hours,
Where the bars weren't opened for me.

Because even in death's bliss I fear
That I'll forget the Black Marias' clang,

That I'll forget the slamming of the hateful door,
And the old woman's wounded animal wail.

And may my unstirring bronze eyelids
Like tears, shed melting snow,

May the prison dove coo in the distance
And the riverboats float quietly by.



Вместо предисловия

В страшные годы ежовщины я провела семнадцать месяцев в тюремных очередях в Ленинграде. Как-то раз кто-то "опознал" меня. Тогда стоящая за мной женщина, которая, конечно, никогда не слыхала моего имени, очнулась от свойственного нам всем оцепенения и спросила меня на ухо (там все говорили шепотом):
- А это вы можете описать?
И я сказала:
- Могу.
Тогда что-то вроде улыбки скользнуло по тому, что некогда было ее лицом.


Перед этим горем гнутся горы,
Не течет великая река,
Но крепки тюремные затворы,
А за ними "каторжные норы"
И смертельная тоска.
Для кого-то веет ветер свежий,
Для кого-то нежится закат -
Мы не знаем, мы повсюду те же,
Слышим лишь ключей постылый скрежет
Да шаги тяжелые солдат.
Подымались как к обедне ранней,
По столице одичалой шли,
Там встречались, мертвых бездыханней,
Солнце ниже, и Нева туманней,
А надежда все поет вдали.
Приговор... И сразу слезы хлынут,
Ото всех уже отделена,
Словно с болью жизнь из сердца вынут,
Словно грубо навзничь опрокинут,
Но идет... Шатается... Одна...
Где теперь невольные подруги
Двух моих осатанелых лет?
Что им чудится в сибирской вьюге,
Что мерещится им в лунном круге?
Им я шлю прощальный свой привет.


Это было, когда улыбался
Только мертвый, спокойствию рад.
И ненужным привеском качался
Возле тюрем своих Ленинград.
И когда, обезумев от муки,
Шли уже осужденных полки,
И короткую песню разлуки
Паровозные пели гудки,
Звезды смерти стояли над нами,
И безвинная корчилась Русь
Под кровавыми сапогами
И под шинами черных марусь.


Уводили тебя на рассвете,
За тобой, как на выносе, шла,
В темной горнице плакали дети,
У божницы свеча оплыла.
На губах твоих холод иконки,
Смертный пот на челе... Не забыть!
Буду я, как стрелецкие женки,
Под кремлевскими башнями выть.

[Ноябрь] 1935, Москва


Тихо льется тихий Дон,
Желтый месяц входит в дом.

Входит в шапке набекрень,
Видит желтый месяц тень.

Эта женщина больна,
Эта женщина одна.

Муж в могиле, сын в тюрьме,
Помолитесь обо мне.



Нет, это не я, это кто-то другой страдает.
Я бы так не могла, а то, что случилось,
Пусть черные сукна покроют,
И пусть унесут фонари...



Показать бы тебе, насмешнице
И любимице всех друзей,
Царскосельской веселой грешнице,
Что случится с жизнью твоей -
Как трехсотая, с передачею,
Под Крестами будешь стоять
И своею слезою горячею
Новогодний лед прожигать.
Там тюремный тополь качается,
И ни звука - а сколько там
Неповинных жизней кончается...



Семнадцать месяцев кричу,
Зову тебя домой,
Кидалась в ноги палачу,
Ты сын и ужас мой.
Все перепуталось навек,
И мне не разобрать
Теперь, кто зверь, кто человек,
И долго ль казни ждать.
И только пыльные цветы,
И звон кадильный, и следы
Куда-то в никуда.
И прямо мне в глаза глядит
И скорой гибелью грозит
Огромная звезда.



Легкие летят недели,
Что случилось, не пойму.
Как тебе, сынок, в тюрьму
Ночи белые глядели,
Как они опять глядят
Ястребиным жарким оком,
О твоем кресте высоком
И о смерти говорят.

Весна 1939


И упало каменное слово
На мою еще живую грудь.
Ничего, ведь я была готова,
Справлюсь с этим как-нибудь.

У меня сегодня много дела:
Надо память до конца убить,
Надо, чтоб душа окаменела,
Надо снова научиться жить.

А не то... Горячий шелест лета,
Словно праздник за моим окном.
Я давно предчувствовала этот
Светлый день и опустелый дом.

[22 июня] 1939, Фонтанный Дом


Ты все равно придешь - зачем же не теперь?
Я жду тебя - мне очень трудно.
Я потушила свет и отворила дверь
Тебе, такой простой и чудной.
Прими для этого какой угодно вид,
Ворвись отравленным снарядом
Иль с гирькой подкрадись, как опытный бандит,
Иль отрави тифозным чадом.
Иль сказочкой, придуманной тобой
И всем до тошноты знакомой,-
Чтоб я увидела верх шапки голубой
И бледного от страха управдома.
Мне все равно теперь.
Клубится Енисей,
Звезда Полярная сияет.
И синий блеск возлюбленных очей
Последний ужас застилает.

19 августа 1939, Фонтанный Дом


Уже безумие крылом
Души накрыло половину,
И поит огненным вином
И манит в черную долину.

И поняла я, что ему
Должна я уступить победу,
Прислушиваясь к своему
Уже как бы чужому бреду.

И не позволит ничего
Оно мне унести с собою
(Как ни упрашивай его
И как ни докучай мольбою):

Ни сына страшные глаза
- Окаменелое страданье,
Ни день, когда пришла гроза,
Ни час тюремного свиданья,

Ни милую прохладу рук,
Ни лип взволнованные тени,
Ни отдаленный легкий звук
- Слова последних утешений.

4 мая 1940, Фонтанный Дом


Не рыдай Мене, Мати,
во гробе зрящия.

Хор ангелов великий час восславил,
И небеса расплавились в огне.
Отцу сказал: "Почто Меня оставил!"
А матери: "О, не рыдай Мене..."


Магдалина билась и рыдала,
Ученик любимый каменел,
А туда, где молча Мать стояла,
Так никто взглянуть и не посмел.

1940, Фонтанный Дом


Узнала я, как опадают лица,
Как из-под век выглядывает страх,
Как клинописи жесткие страницы
Страдание выводит на щеках,
Как локоны из пепельных и черных
Серебряными делаются вдруг,
Улыбка вянет на губах покорных,
И в сухоньком смешке дрожит испуг.
И я молюсь не о себе одной,
А обо всех, кто там стоял со мною,
И в лютый холод, и в июльский зной
Под красною ослепшею стеною.


Опять поминальный приблизился час.
Я вижу, я слышу, я чувствую вас:

И ту, что едва до окна довели,
И ту, что родимой не топчет земли,

И ту, что красивой тряхнув головой,
Сказала: "Сюда прихожу, как домой".

Хотелось бы всех поименно назвать,
Да отняли список, и негде узнать.

Для них соткала я широкий покров
Из бедных, у них же подслушанных слов.

О них вспоминаю всегда и везде,
О них не забуду и в новой беде,

И если зажмут мой измученный рот,
Которым кричит стомильонный народ,

Пусть так же они поминают меня
В канун моего поминального дня.

А если когда-нибудь в этой стране
Воздвигнуть задумают памятник мне,

Согласье на это даю торжество,
Но только с условьем - не ставить его

Ни около моря, где я родилась:
Последняя с морем разорвана связь,

Ни в царском саду у заветного пня,
Где тень безутешная ищет меня,

А здесь, где стояла я триста часов
И где для меня не открыли засов.

Затем, что и в смерти блаженной боюсь
Забыть громыхание черных марусь,

Забыть, как постылая хлопала дверь
И выла старуха, как раненый зверь.

И пусть с неподвижных и бронзовых век
Как слезы, струится подтаявший снег,

И голубь тюремный пусть гулит вдали,
И тихо идут по Неве корабли.

Около 10 марта 1940, Фонтанный Дом