Authors‎ > ‎Greg Afinogenov‎ > ‎


(Osip Mandelstam, 1931)

Midnight in Moscow. The summer is opulent, Buddhist.
The streets make their way with the clatter of tight iron jackboots.
The boulevard rings luxuriate in pustulent sores…
Even at night, Moscow still runs unchecked,
Serenity jumping from under onrushing hooves.
You’ll say: someplace out there, on the parade ground,
The clowns Bim and Bom have planted themselves and won’t leave.
They raise such a racket, playing with mallets and combs,
Sometimes a harmonica wails,
Sometimes a child’s piano:
— C-D-E-F
And G-F-E-D-C.

There were those times, when I was young—I’d wear
My rubber mackintosh and walk out in the rain,
Into the branching broadness of the avenues,
Where gypsy girls dance, matchstick legs in skirts,
And bears in chains are led around to wander,
Like Mother Nature’s own eternal Mensheviks.
And irrepressible, the smell of cherry laurel…
Where are you going? No laurels left, no cherries…

I will wind up the hanging bottle-weight
That drives this coarsely ticking kitchen-clock.
Oh, so abrasive runs the grain of time, and yet
I still do love to catch it by the tail.
Because time leaps by no fault of its own,
Though it does cheat, perhaps, a little bit.

I call stop begging! No complaints! Pipe down!
Stop whining—
Was it for this that all those Grub Street poets
Wore down their boots, so I’d betray them now?
We’ll die like footsoldiers, but won’t give praise
To larceny, to hackwork, or to lies.

We still have a wisp of an old tartan quilt,
You’ll drape it around me, just like a flag, when I die,
So, my friend, let us drink to our barley woe,
Drink till the end…

From the overworked cinemas,
Stuporous, chloroformed crowds,
Gush thickly out—so venous they are,
And so in need of air.

It’s time for you to know: I too am of your time,
I’m from the age of Moscow Sewing Trusts—
Just look at how my jacket bulges out,
How well I’ve learned to chatter and to stride!
Just try to tear me from the century I live in—
I promise you, you’ll suffer if you do!

The epoch speaks with me, but can its soul
Be really all of hemp, and has it really
Come seeking shelter shamefully with us,
As in a lamasery, some bedraggled rat
Hides in a tub of zinc and grooms its hide?
—Do more impressions, miss teacher, please!
If this gives you offense, please understand: 
There is a sin of work and it is in our blood.

It’s getting light. The gardens are abuzz
Like telegraphs of green, and Rembrant comes
To visit Raphael. With Mozart, they’re in love
With Moscow’s deep brown eyes, its drunken birds.
And it’s as if the drafts of wind were passing
Pneumatic post, or Black Sea jellyfish,
Like boxes on an airborne conveyor,
From one flat to the next.
Rambunctious students on a day in May.

Полночь в Москве. Роскошно буддийское лето. 
С дроботом мелким расходятся улицы в чоботах узких железных. 
В черной оспе блаженствуют кольца бульваров… 
Нет на Москву и ночью угомону, 
Когда покой бежит из-под копыт… 
Ты скажешь — где-то там на полигоне 
Два клоуна засели — Бим и Бом, 
И в ход пошли гребенки, молоточки, 
То слышится гармоника губная, 
То детское молочное пьянино: 
— До-ре-ми-фа 
И соль-фа-ми-ре-до. 

Бывало, я, как помоложе, выйду 
В проклеенном резиновом пальто 
В широкую разлапицу бульваров, 
Где спичечные ножки цыганочки в подоле бьются длинном, 
Где арестованный медведь гуляет — 
Самой природы вечный меньшевик. 
И пахло до отказу лавровишней… 
Куда же ты? Ни лавров нет, ни вишен… 

Я подтяну бутылочную гирьку 
Кухонных крупно скачущих часов. 
Уж до чего шероховато время, 
А все-таки люблю за хвост его ловить, 
Ведь в беге собственном оно не виновато 
Да, кажется, чуть-чуть жуликовато… 

Чур, не просить, не жаловаться! Цыц! 
Не хныкать — 
для того ли разночинцы 
Рассохлые топтали сапоги, чтоб я теперь их предал? 
Мы умрем как пехотинцы, 
Но не прославим ни хищи, ни поденщины, ни лжи. 

Есть у нас паутинка шотландского старого пледа. 
Ты меня им укроешь, как флагом военным, когда я умру. 
Выпьем, дружок, за наше ячменное горе, 
Выпьем до дна… 

Из густо отработавших кино, 
Убитые, как после хлороформа, 
Выходят толпы — до чего они венозны, 
И до чего им нужен кислород… 

Пора вам знать, я тоже современник, 
Я человек эпохи Москвошвея,— 
Смотрите, как на мне топорщится пиджак, 
Как я ступать и говорить умею! 
Попробуйте меня от века оторвать,— 
Ручаюсь вам — себе свернете шею! 

Я говорю с эпохою, но разве 
Душа у ней пеньковая и разве 
Она у нас постыдно прижилась, 
Как сморщенный зверек в тибетском храме: 
Почешется и в цинковую ванну. 
— Изобрази еще нам, Марь Иванна. 
Пусть это оскорбительно — поймите: 
Есть блуд труда и он у нас в крови.

Уже светает. Шумят сады зеленым телеграфом, 
К Рембрандту входит в гости Рафаэль. 
Он с Моцартом в Москве души не чает — 
За карий глаз, за воробьиный хмель. 
И словно пневматическую почту 
Иль студенец медузы черноморской 
Передают с квартиры на квартиру 
Конвейером воздушным сквозняки, 
Как майские студенты-шелапуты.