Authors‎ > ‎Greg Afinogenov‎ > ‎

He Who Finds a Horseshoe

(Pindaric fragment)

(Osip Mandelstam, 1923)

We look at the forest and we say:
“This wood is fit for shipbuilding, for masts,
Rose-colored pines,
Up to their tips unbound by woolly burden,
They could as well be creaking in a storm,
Solitary stone-pines
In wrathful treeless air;
The salty footstep of the gale won't shake the plumbline,
fixed to the dancing deck,
And then the seafarer,
Caught in the unbound thirsting of the blue expanse,
Bearing through watery pits the fragile tool
of the geometer,
Will confront the coarse-grained surface of the seas
With the pull of the terrestrial womb.”

And breathing in the smell
Of tarry tears, penetrating through
the cladding of the ship,
Enjoying the planks
Joined together, crafted into bulkheads
Not by the peaceful carpenter from Bethlehem,
but by the other one--
The father of voyages and the sailor's friend,--
We say:
“And they stood on firm ground,
Unyielding like the backbone of an ass,
With their tips forgetting their own roots,
Upon the famous rocky cliff,
And rustled in freshwater rains,
Fruitlessly asking the heavens to barter
for a small pinch of salt
Their noble and worthy load.”

Where to begin?
Everything's quaking and creaking,
The air trembles with similes,
One word is no worse than another,
The earth buzzes with metaphors,
And lightsome phaetons,
Hitched to gaudy flocks of birds dense-packed
with strain,
Are torn into pieces
As they race against hippodrome
darlings.

Thrice-blessed is he who will draw a name to the song;
A song bedecked with a name
Will live longer amidst the rest--
She alone of her friends bears the mark of the headband,
It can cure a faint, a
too-strong
Mind-clouding odor -
The close scent of a man,
Or the fur of a powerful beast,
Or simply a stalk of wild thyme, rubbed in between the
palms.

Sometimes air is dark, like water, and everything living
Swims in it like a fish,
Fins moving, pushing aside its sphere,
Dense and firm, filled with a subtle warmth,--
A crystal in which wheels move
and horses take fright.
The damp, fertile soil of Neaera, every night
broken anew
By pitchforks, tridents, hoes, and plows.
The air is mixed as densely as the soil--
It's difficult to enter, impossible to leave.

A rustle runs through the trees, a verdant
ball-game:
Children play knucklebones with the vertebrae from
beasts gone extinct,
The brittle time of our era comes
to an end.
My thanks for what's happened:
I was mistaken, thrown off, I lost count.
The era rang like a sphere of gold,
Hollow, cast metal, supported by no one.
At every touch it answered
“yes” and “no.”
Thus a child answers:
“I will give you an apple” or “I won't give you
an apple.”
His face a precise imprint of the voice that
pronounces these words.

The sound yet rings, though the cause of the sound's
disappeared.
A stallion lies in the dust and roars, its hide in lather,
But the sharp turn of its neck
Still preserves the memory of a gallop
legs flying free,-
When there were not four of them,
But as many as the stones in the road.
Renewed in four shifts,
As many times as the hot-breathing ambler
lifted himself off the ground.

Thus
He who finds a horseshoe
Blows the dust from it
And polishes it with wool
till it gleams.
Then
He hangs it upon the doorway,
So that it may rest,
And for it there will be no more striking
sparks from the flint.
Human lips that have nothing left
to say
Preserve the shape of the last word
spoken
And a feeling of heaviness remains in the hand
Though half the pitcher
has spilled
while they carried it
home.

It is not I who says what I am saying now.
It is dug from the earth, like grains
of petrified wheat.
Some
depict on their coins a lion,
Others
a head.
Many different pancakes, of copper, of bronze, and
of gold,
Lie in the earth, in equal dignity all;
Trying them for a bite, the century leaves
upon them an imprint of teeth.
Time clips my edges, like a silver penny,
And I no longer have enough of myself.
(Пиндарический отрывок)


Глядим на лес и говорим:
- Вот лес корабельный, мачтовый,
Розовые сосны,
До самой верхушки свободные от мохнатой ноши,
Им бы поскрипывать в бурю,
Одинокими пиниями,
В разъяренном безлесном воздухе;
Под соленою пятою ветра устоит отвес,
пригнанный к пляшущей палубе,
И мореплаватель,
В необузданной жажде пространства,
Влача через влажные рытвины хрупкий
прибор геометра,
Сличит с притяженьем земного лона
Шероховатую поверхность морей.

А вдыхая запах
Смолистых слез, проступивших сквозь
обшивку корабля,
Любуясь на доски
Заклепанные, слаженные в переборки
Не вифлеемским мирным плотником,
а другим -
Отцом путешествий, другом морехода,-
Говорим:
- И они стояли на земле,
Неудобной, как хребет осла,
Забывая верхушками о корнях
На знаменитом горном кряже,
И шумели под пресным ливнем,
Безуспешно предлагая небу выменять
на щепотку соли
Свой благородный груз.

С чего начать?
Всё трещит и качается.
Воздух дрожит от сравнений.
Ни одно слово не лучше другого,
Земля гудит метафорой,
И легкие двуколки,
В броской упряжи густых от натуги птичьих
стай,
Разрываются на части,
Соперничая с храпящими любимцами
ристалищ.

Трижды блажен, кто введет в песнь имя;
Украшенная названьем песнь
Дольше живет среди других -
Она отмечена среди подруг повязкой на лбу,
Исцеляющий от беспамятства, слишком
сильного
одуряющего запаха -
Будь то близость мужчины,
Или запах шерсти сильного зверя,
Или просто дух чебра, растертого между
ладоней.

Воздух бывает темным, как вода, и всё живое
в нем плавает, как рыба,
Плавниками расталкивая сферу,
Плотную, упругую, чуть нагретую,-
Хрусталь, в котором движутся колеса
и шарахаются лошади,
Влажный чернозем Нееры, каждую ночь
распаханный заново
Вилами, трезубцами, мотыгами, плугами.
Воздух замешен так же густо, как земля,-
Из него нельзя выйти, в него трудно войти.

Шорох пробегает по деревьям зеленой
лаптой:
Дети играют в бабки позвонками умерших
животных.
Хрупкое исчисление нашей эры подходит
к концу.
Спасибо за то, что было:
Я сам ошибся, я сбился, запутался в счете.
Эра звенела, как шар золотой,
Полая, литая, никем не поддерживаемая,
На всякое прикосновение отвечала
"да" и "нет".
Так ребенок отвечает:
"Я дам тебе яблоко" или "Я не дам тебе
яблока".
И лицо его точный слепок с голоса, который
произносит эти слова.

Звук еще звенит, хотя причина звука исчезла.
Конь лежит в пыли и храпит в мыле,
Но крутой поворот его шеи
Еще сохраняет воспоминание о беге
с разбросанными ногами,-
Когда их было не четыре,
А по числу камней дороги,
Обновляемых в четыре смены,
По числу отталкивании от земли пышущего
жаром иноходца.


Так
Нашедший подкову
Сдувает с нее пыль
И растирает ее шерстью, пока она
не заблестит,
Тогда
Он вешает ее на пороге,
Чтобы она отдохнула,
И больше уж ей не придется высекать
искры из кремня.
Человеческие губы, которым больше нечего
сказать,
Сохраняют форму последнего сказанного
слова,
И в руке остается ощущенье тяжести,
Хотя кувшин
наполовину расплескался,
пока его несли
домой.

То, что я сейчас говорю, говорю не я,
А вырыто из земли, подобно зернам
окаменелой пшеницы.
Одни
на монетах изображают льва,
Другие -
голову.
Разнообразные медные, золотые и бронзовые
лепешки
С одинаковой почестью лежат в земле;
Век, пробуя их перегрызть, оттиснул на них
свои зубы.
Время срезает меня, как монету,
И мне уж не хватает меня самого.
Comments