Authors‎ > ‎Greg Afinogenov‎ > ‎


(Nikolai Gumilev, 1921)

It’s only serpents who can shed their skin,
Their souls grow in years and in length.
But we, alas, are not of serpent kind,
And we change our souls, not our flesh.

O, Memory, you, with a giantess's hand,
Lead my life, like a horse, by its reins.
You will tell me the stories of those who had once
Inhabited this body before me.

The very first one: unattractive and skinny,
Who gave his love only to the twilight of woods.
A sorcerous child, like a leaf freshly fallen,
With one single word, he could stem the rain’s flow.

A lonely oak tree and an old ginger mutt
Were all that he had for his friends.
Oh, memory, memory, you won't find a sign,
Won't persuade the world it was me.

The second one loved the warm southern wind,
In noise heard the ringing of lyres.
And life was his girlfriend, he always would say,
The world just a rug underfoot.

I don't like him at all—it was he who wanted
To become a god and a king.
On the doors of my silent house he hanged
A sign that pronounced him a poet.

And yet I still love the one chosen by freedom,
A seafaring sailor and a marksman, he was.
The waters would sing to him, so clearly and sweetly,
And clouds would drift jealously by.

And tall was the roof of the tent that he pitched,
His mules were so lively and strong,
Like wine, he would drink the sweet honeyed air
Of a country no white man had known.

With each passing year, oh memory, you weaken.
Either this one or somebody else
His freedom gave up, in fortunate barter,
For the furious and sacred, long-awaited fight.

He knew the pangs of hunger and of thirst,
Of restless sleep and neverending roads,
But twice he felt Saint George reach out in blessing
And touch his breast, unscarred by rifle shot.

I am the architect, persistent, melancholy,
Of this, my temple, which rises in the dark.
I became jealous of the glory of the Father,
Hallowed in heaven as he is on earth.

My heart will be forever scorched in brimstone,
Until the day when, glorious, rise up
The walls of New Jerusalem, the sainted,
Upon my country's green and pleasant land.

And then will come a gust of some uncanny wind
The skies will loose a flood of fearsome light.
It is the Milky Way, all of a sudden blooming,
A garden of planets, torturously bright.

And I will see before me a strange figure,
A traveler who hides his face; and yet I'll understand,
I’ll see the eagle flying at his bidding
And then the lion trailing him behind.

I’ll scream... but who will then come running,
To save my petty soul from its demise?
It’s only serpents who can shed their skin,
While we change our souls, not our flesh.

Только змеи сбрасывают кожи,
Чтоб душа старела и росла.
Мы, увы, со змеями не схожи,
Мы меняем души, не тела.

Память, ты рукою великанши
Жизнь ведешь, как под уздцы коня,
Ты расскажешь мне о тех, что раньше
В этом теле жили до меня.

Самый первый: некрасив и тонок,
Полюбивший только сумрак рощ,
Лист опавший, колдовской ребенок,
Словом останавливавший дождь.

Дерево да рыжая собака -
Вот кого он взял себе в друзья,
Память, память, ты не сыщешь знака,
Не уверишь мир, что то был я.

И второй... Любил он ветер с юга,
В каждом шуме слышал звоны лир,
Говорил, что жизнь - его подруга,
Коврик под его ногами – мир.

Он совсем не нравится мне, это
Он хотел стать богом и царем,
Он повесил вывеску поэта
Над дверьми в мой молчаливый дом.

Я люблю избранника свободы,
Мореплавателя и стрелка,
Ах, ему так звонко пели воды
И завидовали облака.

Высока была его палатка,
Мулы были резвы и сильны,
Как вино, впивал он воздух сладкий
Белому неведомой страны.

Память, ты слабее год от году,
Тот ли это или кто другой
Променял веселую свободу
На священный долгожданный бой.

Знал он муки голода и жажды,
Сон тревожный, бесконечный путь,
Но святой Георгий тронул дважды
Пулею не тронутую грудь.

Я - угрюмый и упрямый зодчий
Храма, восстающего во мгле,
Я возревновал о славе Отчей,
Как на небесах, и на земле.

Сердце будет пламенем палимо
Вплоть до дня, когда взойдут, ясны,
Стены Нового Иерусалима
На полях моей родной страны.

И тогда повеет ветер странный -
И прольется с неба страшный свет,
Это Млечный Путь расцвел нежданно
Садом ослепительных планет.

Предо мной предстанет, мне неведом,
Путник, скрыв лицо; но все пойму,
Видя льва, стремящегося следом,
И орла, летящего к нему.

Крикну я... но разве кто поможет,
Чтоб моя душа не умерла?
Только змеи сбрасывают кожи,
Мы меняем души, не тела.