(Anna Akhmatova, 1940)

I

My hands, then so youthful
Had signed that marriage-contract
Amidst the stalls of the florists
And the crackling gramophone hum,
Under the disapproving, drunken eye
Of the gaslights that loomed overhead.
And I was ten years older
Than the twentieth century then.

And the sunset was draped then
In mourning, with white cherry-trees
Which shed blossoms, a dry
Little sweet-smelling rain...
And the clouds were shot through
With the blood-crimson foam of Tsushima,
And the landaus carried about
Men who are corpses today...

And to us that whole party would simply
Have seemed like a great masquerade,
Have seemed like a great Carnaval
A grand and spectacular gala.

Of that house there remains not a splinter,
The trees on the alley—chopped down,
And a museum has long ago given
Rest to those shoes and those hats.
Who knows how vacant looms the sky
Where a mighty tower has fallen,
Who knows how quiet seems a home
To which the son would never return.

You are persistent, like conscience,
Like air, you are always with me.
Why do you call me to answer?
I still know your witnesses, all:
It's the dome of the Pavlovsky Station
By orchestras heated red-hot,
And the white-haired waterfall rapids
At the Babolov country estate.

II
The Cellar of Memory

But it is nonsense that I live in sorrow.
That I am gnawed upon by memory.
I'm not remembrance's guest too often,
And yet it's always fooling me.
Whenever I descend to the cellar
With my lamp, it begins to seem
That the staircase is collapsing behind me,
That I can’t turn around anymore,
And I know that my enemy is waiting
And I ask him for mercy... But there
It is quiet and dark. My festival’s over.
Thirty years since the ladies have left,
And old age has taken that trickster,
I'm too late after all. What a shame!
I can't show my face anywhere.
But I touch the walls, with their paintings,
By the fireplace seek for some warmth.
A wonder—through all of this mildew and rotting,
In the darkness two emeralds gleam,
The meow of a cat. Let's go home!

But where is my home, where is my reason now?

Из цикла "Юность"

I

Мои молодые руки
Тот договор подписали
Среди цветочных киосков
И граммофонного треска,
Под взглядом косым и пьяным
Газовых фонарей.
И старше была я века
Ровно на десять лет.

А на закат наложен
Был белый траур черемух,
Что осыпался мелким
Душистым, сухим дождем…
И облака сквозили
Кровавой цусимской пеной,
И плавно ландо катили
Теперешних мертвецов…

А нам бы тогдашний вечер
Показался бы маскарадом,
Показался бы карнавалом
Феерией grand-gala…

От дома того - ни щепки,
Та вырублена аллея,
Давно опочили в музее
Те шляпы и башмачки.
Кто знает, как пусто небо
На месте упавшей башни,
Кто знает, как тихо в доме,
Куда не вернулся сын.

Ты неотступен, как совесть,
Как воздух, всегда со мною,
Зачем же зовешь к ответу?
Свидетелей знаю твоих:
То Павловского вокзала
Раскаленный музыкой купол
И водопад белогривый
У Баболовского дворца.

II
Подвал памяти

Но сущий вздор, что я живу грустя
И что меня воспоминанье точит.
Не часто я у памяти в гостях,
Да и она всегда меня морочит.
Когда спускаюсь с фонарем в подвал,
Мне кажется - опять глухой обвал
За мной по узкой лестнице грохочет.
Чадит фонарь, вернуться не могу,
А знаю, что иду туда к врагу.
И я прошу как милости… Но там
Темно и тихо. Мой окончен праздник!
Уж тридцать лет, как проводили дам,
От старости скончался тот проказник…
Я опоздала. Экая беда!
Нельзя мне показаться никуда.
Но я касаюсь живописи стен
И у камина греюсь. Что за чудо!
Сквозь эту плесень, этот чад и тлен
Сверкнули два живые изумруда.
И кот мяукнул. Ну, идем домой!

Но где мой дом и где рассудок мой?